Альфред Грибер

1. КАНТОНИСТ ПОСЛЕДНЕГО ПРИЗЫВА

  1. КАНТОНИСТ ПОСЛЕДНЕГО ПРИЗЫВА

(из повести «Истоки и корни»)

А. Грибер

В семье моего прадеда Шимона Грибера и его жены Эстер жил отец Шимона — Борух, которому было лет этак за шестьдесят. Однако выглядел он, как настоящий старик. Его голова, белая как лунь, была украшена также большой седой бородой.

— Дедушка, сколько тебе лет? — спрашивали его внуки.

Дедушка ещё только собирался открыть рот, чтобы ответить, как тут же в разговор вмешивалась мама и заявляла решительно:

— Зачем вам считать его годы? Он на ваши годы не живёт.

Судьба Боруха была драматична. Дело в том, что ещё маленьким мальчиком он стал «еврейским кантонистом».

Вы не знаете, кто такой еврейский кантонист?

Страшный смысл этого понятия даже среди евреев мало кому в СССР был известен. А история такова.

Евреи в Российской империи жили в «черте оседлости». Их вера и обычаи не были похожи на веру и обычаи других народов, населявших страну. Кроме того, у евреев было своё самоуправление. Вдобавок ко всему евреи были освобождены от рекрутской повинности. Вместо службы в армии, они платили налог.

Всё это не понравилось новому императору Николаю I, вступившему на престол в 1825 году. Он хотел всех своих подданных подогнать под общий ранжир, чтобы у них были только те мысли и взгляды, которые угодны ему и его правительству.

И тут в «светлую» голову царя-батюшки пришла странная мысль:

— А не перекрестить ли нам евреев в православных! Хорошо бы, но как?

И, недолго думая, 26 августа 1827 года Николай I подписал указ об обращении евреев к отправлению рекрутской повинности.

В конфиденциальном меморандуме он писал:

«Главная выгода от рекрутирования евреев в том, что оно наиболее действенно склоняет их к перемене вероисповедания».

Замысел русского православного царя состоял в том, чтобы во время воинской службы еврейские мальчики и юноши, оторванные от родной среды, утрачивали свои национальные черты, отказывались от еврейского образа жизни и переходили в христианство.

Царь определил призывной возраст для евреев не с 18 лет, как для всех, а с 12 лет. Это было сделано специально, чтобы лишить мальчиков возможности пройти в 13 лет бар-мицву.

И, к тому же, малолетних детей было легче сломить. Никто, кроме еврейских детей, не призывался в таком раннем возрасте. Но, что характерно, срок их службы исчислялся только, начиная с 18 лет.

Вопрос «Кто именно пойдёт служить в армию?» царское правительство совсем не интересовал. Оно спускало в органы еврейского самоуправления — кагалы только нормы поставки нужного количества рекрутов. С каждой тысячи человек еврейского населения данной местности следовало предоставить по 10 рекрутов.

Однако следует заметить, что не всех забирали в армию. От призыва освобождались учащиеся казённых училищ на время их учёбы, земледельцы-колонисты, цеховые мастера и механики, работавшие на фабриках, семьи раввинов, купцов и старшин кагалов.

Кроме того, любой богач мог пожертвовать большие деньги на нужды кагала только за то, чтобы его сына не отправили в армию.

Кагал также был заинтересован оставить в йешивах способных учеников.

И кто же в первую очередь становился рекрутом? Конечно же, сироты, дети вдов и бедняков и даже мальчики семи-восьми лет, которых выдавали за двенадцатилетних.

Из года в год ужесточались условия призыва евреев в армию. Дело доходило до облав, во время которых не только задерживали уклонявшихся от призыва, но и вообще хватали всех подряд.

Каждую осень во время отправки рекрутов на службу стон стоял на улицах еврейских местечек. Особенно страдали маленькие дети, оторванные от родительского дома.

Мой прапрадед Борух родился в 1843 году в городе Дубно. В 1855 году ему исполнилось 12 лет.

Вот его рассказ о своей жизни.

* * *

В один из осенних дней, когда отец был на работе, а мать возилась внутри дома по хозяйству, к нам во двор вдруг вошли несколько человек: офицер, солдат и ещё какие-то три личности. Я с моими младшими братьями и сёстрами находились в это время около дома. Вошедшие люди сразу подошли и окружили меня.

Офицер спросил:

— Как тебя зовут?

— Борух, — ответил я.

— Вот ты как раз нам и нужен. Пойдёшь с нами.

Тут же стоящие со мной рядом три личности взяли меня за руки так сильно, что я даже не попытался вырваться.

Кто-то из детей уже успел позвать маму, которая, выбежав из дома, сразу закричала:

— Что вам нужно от моего ребёнка?

— Не кричи, женщина. Мы забираем твоего сына в армию согласно указу царя, — ответил ей офицер.

И не добавив больше ни слова, он махнул рукой своим попутчикам, которые вывели меня со двора и повели куда-то. Рядом шагали офицер и солдат.

Оглянувшись, я увидел, что мама с детьми выскочили со двора и пошли вслед за нами, оглашая улицу своими криками и плачами.

Меня привели в какой-то дом и завели в большую комнату, где уже находились несколько таких же ребят, как и я. С некоторыми из них я был знаком, они жили на соседних улицах.

Дверь комнаты заперли и оставили нас одних. Разговаривать почему-то не хотелось, и мы сидели молча. Только с улицы доносились голоса наших родных, которые пришли сюда, чтобы получить хоть какую-нибудь информацию о нашей дальнейшей судьбе.

Спустя какое-то время дверь открылась, и в комнату вошли офицер и несколько солдат с большими мешками. Офицер начал подзывать нас по одному к себе и записывать имя и фамилию каждого подходившего. Когда мы все оказались в списке офицера, солдаты выдали нам обмундирование.

Получил и я бельё, гимнастёрку, овчинный тулуп, сапоги и другое снаряжение, а также холщовую котомку.

После того, как мы переоделись, нам приказали положить в котомку свою старую одежду, чтобы потом передать её нашим родным.

Полностью преображённых, в чужой одежде, нас вывели из дома во двор, где солдаты стояли цепью, отгораживая новоиспечённых рекрутов-кантонистов от плачущих матерей, отцов, братьев и сестёр.

Нам приказали вынуть из котомок нашу «гражданскую» одежду и передать её тому родственнику, которому разрешали подойти к нам. Все плакали: и мы, и наши родные.

А потом нас построили по шесть человек в шеренге и под охраной солдат-конвоиров отвели в расположение гарнизонного батальона. Родных наших туда, естественно, не пустили. В казарме батальона стояли рядами кровати, на которых нам и велели располагаться.

Ночь прошла в тревожном ожидании. Спал я плохо, всё время просыпался и звал маму. Мои товарищи по несчастью вели себя подобным же образом.

А утром нас снова построили по шеренгам, каждую шеренгу погрузили на свою телегу, в которой уже сидели по два солдата — один ездовой и один конвоир — и под командованием офицера увезли из родного города под аккомпанемент непрекращающихся рыданий наших родных и близких.

Моя мама несколько километров шла и бежала рядом с телегой, на которой я сидел, плакала и говорила мне:

— Сыночек мой, береги себя!

— Родненький мой, помни нас, твою семью! Знай, что мы помним тебя каждую минуту.

— Кровиночка моя, я буду ждать тебя, пока мои глаза не закроются навсегда.

— Не забывай своё имя, сыночек!

— Молись Богу каждый день, мой любимый, и храни нашу веру!

Я вглядывался в любимые черты моей мамы, слушал её и плакал вместе с ней.

А потом офицер приказал солдатам прогнать и мою маму, и других матерей, которые шли за нами всё это время.

Мы долго плакали, глядя на удалявшиеся фигурки наших любимых и таких дорогих мам.

Теперь мы остались совсем одни, без наших родных и близких, без друзей и без нашего города.

Когда мы проезжали через какое-нибудь еврейское местечко, его жители приносили нам еду и питьё. А солдаты-конвойные вдруг без всякой причины начинали нас бить. Чтобы избавить нас от побоев, местные евреи давали деньги и продукты офицеру и солдатам.

На ночёвку нас размещали в каких-то деревнях, в нетопленных домах с земляными полами. По ночам мы замерзали страшно, наши руки и ноги просто коченели от холода. А если кто-нибудь начинал плакать, солдаты били его.

Утром мы снова погружались на телеги и отправлялись в свой бесконечный путь. И так это продолжалось изо дня в день, и не было этому ни конца, ни края.

Но вот закончились еврейские местечки, и потянулись чередой русские деревни. Здесь нас никто уже не подкармливал. Мы сразу почувствовали на себе недоброжелательность местного населения. Деревенские мальчишки откровенно издевались над нами, кривлялись, дразнили нас, делали нам рожи, бросали нам вслед камни, оскорбляли и высмеивали нас, как только могли.

Офицер и солдаты абсолютно не мешали этим проявлениям христианской «любви и сострадания к ближним». Напротив, они посмеивались, поощряя этим самым наших обидчиков к новым «подвигам».

Мало того, и офицер, и солдаты-конвоиры запрещали нам молиться, издевались над нашей верой, уничтожали наши молитвенники и требовали от нас, чтобы мы крестились. Но мы им не поддавались и даже опекали младших ребят, которым, несомненно, было ещё тяжелее, чем таким сравнительно большим детям, как я.

Всё это время мы находились в ужасных антисанитарных условиях.

Мы передвигались в любую погоду, несмотря ни на дождь, ни на холодный пронизывающий ветер.

Дни тянулись за днями, недели за неделями, один месяц сменялся другим, а мы всё шли, шли, шли….

Незаметно наступила зима, начались морозы, снегопады, бураны.

Чтобы хоть как-нибудь согреться, мы бегали по просёлочной дороге, стараясь быстрее преодолеть положенные километры до следующего населённого пункта, где нас ждал долгожданный привал с тёплой печкой и хоть какой-нибудь горячей едой.

Как манну небесную, мы ждали воскресенья, потому что в этот день мы никуда не шли и отдыхали в какой-то избе. Нам разрешали помыться в больших деревянных бадьях, куда нас помещали по трое или по четверо и поливали из вёдер тёплой водой.

Как мы были счастливы в эти минуты!

Недели, сменяя друг друга, вели счёт месяцам. Долгая жестокая зима очень нехотя сдавала свои позиции. Но всё-таки мы стали замечать, что и солнышко стало немножко пригревать, и морозы начали слабеть, и снег кое-где уже показывал нам замёрзшую землю. Казалось, что вон за тем горизонтом нас встретит весна, раскроет нам свои объятия и согреет нас своим теплом.

Почти все из нас болели и страдали от лихорадки, простуды, вшей, коросты, чесотки и крайне плохой пищи. Ни фельдшера, ни тем более врача мы не видели на всём протяжении нашего многострадального «путешествия». Всё решалось естественным путём: кому было суждено, тот выздоравливал, а кому была уготована другая судьба, тот… Многие дети из нашего обоза умерли в пути, так и не добравшись до места назначения.

В течение всего времени нашего, казалось, бесконечного пути личный и количественный состав сопровождавших нас офицера и солдат менялся несколько раз. Как видно, они тоже уставали от своей нелёгкой работы. Вот начальство и давало им отдых от нас.

Только мы, мальчишки 8-12 лет, были, что называется, сильными и двужильными. Нам отдых не полагался, нам следовало только шагать и шагать вперёд к неизвестному будущему.

Только в середине лета 1856 года я и мои соплеменники добрались до гарнизона, где нам предстояло служить, по крайней мере, шесть лет. В каком городе располагался гарнизон, я не помню, так как ни разу не покидал расположение батальона кантонистов, куда был сразу зачислен.

Когда я наконец-то помылся в настоящей бане, получил новое обмундирование и лёг спать в постель с белыми простынёю и наволочкой, счастью моему, казалось, не было предела.

Но счастье длилось недолго. Началась наша подготовка к воинской службе. И начиналась она с религиозного перевоспитания, которым занимались все от ефрейтора до командира батальона.

Ежедневно и словами, и побоями нас принуждали принять крещение, то есть отречься от своей иудейской веры. Когда православным священникам не удавалось склонить нас к крещению, за дело брались «дядьки» и унтер-офицеры.

Тех, кто упорствовал в своём нежелании переходить в православие, безжалостно истязали: секли розгами без конца, прогоняли сквозь строй, оставляли неодетыми на морозе, ставили коленями на горох и битый кирпич, окунали головой в воду до обмороков и глухоты, лишали ужина. заставляли всю ночь стоять на коленях у своей койки, днём кормили солёной рыбой и не давали затем пить, заставляли есть свинину или щи на свином сале, а в случае отказа били и вообще лишали пищи. И всё время муштра, муштра и муштра на плацу до одурения.

Казалось, что ещё немного и сойдёшь с ума. Но я всегда помнил слова своей матери, вспоминал родной дом, и это придавало мне силы переносить все муки и лишения и не принимать христианства.

Не все выдерживали издевательства офицеров и унтер-офицеров: одни умирали, другие сходили с ума, третьи кончали жизнь самоубийством.

Неизвестно, как сложилась бы моя судьба, если бы такая жизнь продолжалась долго.

Но тут, как будто луч солнца пробился среди тяжёлых свинцовых туч. Царь Александр II своим коронационным манифестом от 26 августа 1856 года отменил все школы и батальоны еврейских кантонистов. Все кантонисты до 20 лет, которые не успели покреститься и перейти в христианство, могли вернуться к своим семьям.

Я как раз подходил под эту категорию. И меня вернули моим родителям в Дубно.

Так и завершилась моя служба кантониста.

* * *

Трагическая судьба еврейских кантонистов оставила глубокий след в еврейском фольклоре, а жизни кантонистов посвящены многие воспоминания и произведения художественной литературы на разных языках.

Александр Герцен в произведении «Былое и думы» (часть 2, глава 13) описывает свою встречу с детьми-колонистами на постоялом дворе в 1835 году. Внимание писателя привлекла жалкая, сбившаяся в кучу толпа детей.

«Пожилых лет, небольшой ростом офицер, с лицом, выражавшим много перенесённых забот, мелких нужд, страха перед начальством, встретил меня со всем радушием мертвящей скуки. Это был один из тех недальних, добродушных служак, тянувший лет двадцать пять свою лямку и затянувшийся, без рассуждений, без повышений, в том роде, как служат старые лошади, полагая, вероятно, что так и надобно – на рассвете надеть хомут и что-нибудь тащить.

— Кого и куда вы ведёте?

— И не спрашивайте, индо сердце надрывается; ну, да про то знают першие, наше дело – исполнять приказания, не мы в ответе; а по-человеческому некрасиво.

— Да в чём дело-то?

— Видите, набрали ораву проклятых жиденят с восьми-девятилетнего возраста. Во флот, что ли набирают, — не знаю. Сначала было их велели гнать в Пермь, да вышла перемена – гоним в Казань. Я их принял вёрст за сто. Офицер, что сдавал, говорил: беда и только, треть осталась на дороге (и офицер показал пальцем в землю). Половина не дойдёт до назначения, — прибавил он.

— Повальные болезни, что ли? – спросил я, потрясённый до внутренности.

— Нет, не то чтоб повальные, а так, мрут, как мухи. Жидёнок, знаете, эдакий чахлый, тщедушный, словно кошка ободранная, не привык часов десять месить грязь да есть сухари… Опять – чужие люди, ни отца, ни матери, ни баловства; ну, покашляет, покашляет – да и в Могилёв. И скажите, сделайте милость, что это им далось, что можно с ребятишками делать?

Я молчал.

— Вы когда выступаете?

— Да пора бы давно, дождь был уж довольно силён… Эй ты, служба, вели-ка мелюзгу собрать!

Привели малюток и построили в правильный фронт. Это было одно из самых ужасных зрелищ, которые я видал – бедные, бедные дети! Мальчики двенадцати, тринадцати ещё кое-как держались, но малютки восьми, десяти лет… Ни одна чёрная кисть не вызовет такого ужаса на холст.

Бледные, изнурённые, с испуганным видом, стояли они в неловких толстых солдатских шинелях со стоячим воротником, обращая какой-то беспомощный, жалостный взгляд на гарнизонных солдат, грубо равнявших их; белые губы, синие круги под глазами показывали лихорадку или озноб. И эти больные дети без ухода, без ласки, обдуваемые ветром, который беспрепятственно дует с Ледовитого моря, шли в могилу.

И притом заметьте, что их вёл добряк-офицер, которому явно было жаль детей. Ну а если бы попался военно-политический эконом?!

Я взял офицера за руку и, сказав: «поберегите их», бросился в коляску; мне хотелось рыдать, я чувствовал, что не удержусь…».

Николай Лесков посвятил теме кантонистов своё произведение «Владычный суд».

В начале 50-х годов XIX века, ещё будучи юношей, Николай работал в Киеве помощником столоначальника по рекрутскому столу ревизского отделения. Всё, что творилось с кантонистами, он наблюдал воочию.

Впоследствии он писал:

«Самая вопиющая несправедливость при сдаче детей заключалась в том, что у них почти у всех без исключения никогда не бывало метрических раввинских выписей, и лета приводимого определялись, как бы я сказал, или наружным видом, который может быть обманчив, или так называемыми «присяжными разысканиями», которые всегда были ещё обманчивее».

Вот отрывки из воспоминаний кантонистов:

«Нас пригнали из Кронштадта целую партию, загнали в тесную комнату, начали бить без всякой милости, потом на другой и на третий день повторяли то же самое. Потом загоняли в жарко натопленную баню, поддавали пару и с розгами стояли над нами, принуждая креститься, так что после этого никто не мог выдержать».

«Густой пар повалил из каменки, застилая всё перед глазами. Пот лил ручьём, тело моё горело, я буквально задыхался и потому бросился вниз. Но этот случай был предусмотрен. У последней скамьи выстроились рядовые с пучками розог и зорко следили за нами. Чуть кто попытается сбежать вниз или просто скатывается кубарем, его начинают сечь до тех пор, пока он, окровавленный, с воплем бросится назад на верхний полок, избегая этих страшных розог, резавших распаренное тело, как бритва… Кругом пар, крики, вопли, стоны, экзекуция, кровь льётся, голые дети скатываются вниз головами…, а внизу секут без пощады. Это был ад кромешный. Только и слышишь охрипшие крики: «Поддавай, поддавай, жарь, жарь их больше! Что, согласны, собачьи дети?»

«Ефрейтор хватает голову, быстро окунает в воду раз 10-15 подряд. Мальчик захлёбывается, мечется, старается вырваться из рук, а ему кричат: «Крестись – освобожу!»

«Жаловаться было некому. Командир батальона был царь и Бог. К битью сводилось у него всё учение солдатское. И «дядьки» старались. Встаёшь – бьют, учишься – бьют, обедаешь – бьют, спать ложишься – бьют. От такого житья у нас умирало иногда до пятидесяти кантонистов в месяц… Если умрут сразу несколько, солдаты-инвалиды выкопают одну яму и в неё бросают до пяти трупиков. А так как трупики при этом не кладутся в порядке, то инвалид спускается в яму и ногами притаптывает их, чтобы больше поместилось».

«Наутро меня привели в зал военного собрания, забитый людьми до отказа. На возвышении сидели офицеры, среди них священник и унтер-офицер, а в зале – мои товарищи и множество мальчиков-кантонистов из других казарм. Священник торжественно спросил, готов ли я отречься от прежней веры и стать христианином. Я оглянулся, посмотрел в испуганные, выжидающие глаза друзей, потом перевёл взгляд на стены, украшенные военным оружием, саблями и кортиками… Священник нетерпеливо повторил вопрос. Тогда, не говоря ни слова, я подошёл к стене, снял с неё лёгкий солдатский топорик, вернулся к столу на возвышении и положил на него три пальца левой руки. Даже в эту минуту я не забыл подумать, что тфилин надевают на средний палец… И прежде чем кто-либо сообразил, что я намерен сделать, я изо всех сил ударил топориком по пальцам.

— Вот вам, — крикнул я им в ответ, подняв окровавленную руку, — мой ответ, — и потерял сознание…»

«Во всей нашей роте в 1845 году остались лишь два еврея. Все остальные, отказавшиеся креститься, наложили на себя руки: трое перерезали себе горло, двое повесились, некоторые утопились в реке».

Николай Лесков с возмущением писал о том, что евреям-кантонистам, которые приняли православие, единовременно выдавали по 30 рублей, указывая этим на прямую аналогию с тридцатью сребрениками, которые получил Иуда за предательство Христа.

По достижении 18 лет кантонистов обычно переводили в регулярную армию и рассылали по полкам и гарнизонам во внутренние губернии России, в Москву и Петербург. Тем, кто, несмотря ни на что, остался иудеем, уставом разрешалось ходить в синагогу по месту службы или снимать особые помещения, где устраивали постоянные молельни.

Первую половину 25-летней службы «николаевские солдаты», как впоследствии стали называть кантонистов, проводили в казарме, а затем уже жили на частных квартирах, исполняли воинскую повинность и в свободное время подрабатывали ремеслом и мелкой торговлей. Они были мужественными и выносливыми воинами, а также отличались своей преданностью царю.

Через 25 лет службы отставных еврейских солдат отправляли обратно в «черту оседлости».

При Александре Втором по окончании службы «николаевские солдаты» и их потомки получали право селиться вне «черты оседлости». Многие из них чаще всего оставались жить там, где они заканчивали службу. Отставные кантонисты жили в основном в городах, но занимались и сельским хозяйством. Они получали пенсию в размере 40 рублей, что позволяло по тем временам существовать их семьям, а многочисленным детям получать светское образование.

 

1 комментарий

  1. דמיטריי писал:

    תודה רבה!
    .סבא של סבא שלי היה קנטוניסט. אחרי שמירה הוא גר בקזן

    07/10/2018
    Ответить

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *